Мы отправились в плавание по Ньясе. Быть может, фраза эта звучит излишне торжественно, но ведь, насколько я знаю, никто из русских до нас не плавал по Ньясе. Не берусь говорить за своих товарищей, но я чувствовал себя первооткрывателем, чуть ли не португальцем Гашпаром Бокарру, который еще в 1616 году вышел на реку Шире, вытекающую из озера, к берегам Ньясы.

Португальцы искали тогда удобный водный путь от среднего течения Замбези к Индийскому океану, и эту ответственную задачу поручили именно Бокарру, о котором мы даже не знаем, когда он родился и когда умер... На худой конец, я согласился бы оказаться и на месте Ливингстона, несколько раз побывавшего на Ньясе в прошлом веке и составившего первую карту озера. Вот так. Оставалось лишь вздыхать по поводу исторической «несправедливости», но одно то, что плыли мы в тот вечер вдоль берегов Ньясы, само по себе было великолепно.

Моторист Маруа обещал нам показать бегемотов, и мы отправились на поиски их — надо же иметь хоть какую-нибудь цель! Каждый из нас по очереди вел лодку, сменяя Маруа, и я тоже, не без внутреннего трепета, взялся за теплую рукоять руля. Бегемотов мы не нашли, как ни старались. Видели лишь крупных белых орланов с угольно-черными крыльями, белых и черных цапель, бакланов и пестрых «опрокидывающихся» птиц-рыболовов.

Вода была сине-темной, совсем непрозрачной, и дно не проглядывалось даже на мелком месте. Лодку покачивало, и нас обдавало прохладными брызгами. Мы переплыли залив Обезьян, сфотографировали деревню, возле которой росли кокосовые пальмы (надо полагать, они завезены с берега океана), и повернули обратно. Мы не стали вновь плутать у берега и пошли напрямик.

Я устроился на передней скамье, поставив ноги на якорь. Качало все сильнее, и все чаще веера брызг накрывали лодку. Голубоватая дымка над озером к вечеру сгустилась, и силуэты возвышенностей, окружающих залив, расплылись в ней, почти утратив свои очертания. На западе солнце окрасило небо в розовый цвет, а голубой туман стал серебристо-желтым, и розовое постепенно смешалось с серебристо-желтым, и весь горизонт на западе засветился внутренним спокойно-нежным светом.

Чем ниже опускалось солнце, тем жарче опаляли его невидимые лучи, кроны деревьев и тем больше угля становилось на земле. А по воде все еще бежала к нам золотистая дорожка, и вспугнутые птицы, словно нарочно маскируясь, улетали от нас, придерживаясь этой самой дорожки и сразу же, при взлете, скрывались из глаз... Со вчерашнего вечера меня мучает ощущение чего-то невспомненного.

Мне кажется, что минувший вечер был пережит мною дважды — не только вчера, но еще и несколько лет назад. Африканские впечатления — оглушающи, сквозь них трудно пробиться воспоминаниям, и только теперь, на заре, они достигают моего сознания.

Я вновь подумал о Байкале. Это происходило действительно давно, лет двадцать тому назад. После сезона, проведенного в Саянах, мы выехали к южной оконечности Байкала и остановились на ночь в поселке Култук. День простоял пасмурный, но без дождя. Над Байкалом висели тяжелые тучи, но на горизонте они не соприкасались с водою, и между озером и небом алел неширокий зазор. Алая полоса постепенно поблекла, перейдя через розовый цвет в фиолетово-серый, и тогда от черных туч отделилась огромная рдяная капля солнца и упала в озеро. Капля растворилась в воде, и Байкал потух, как потухла вчера Ньяса.

Култук и Палм-Бич... Ничего между ними нет общего, и совсем не похожи прибрежные африканские леса на сибирскую, в то время уже пожелтевшую тайгу. Или просто на мгновение похожими показались закаты? Нет, географические ассоциации оказались сложнее.

В 1922 году наш выдающийся географ, человек энциклопедических знаний Лев Семенович Берг опубликовал такую статью: «Сравнение озера Байкал и Танганьики». Он сравнивал их прежде всего по происхождению — они «дети» тех мучений, которые незримо переживает земной шар, «дети» катаклизмов, землетрясений... А Ньяса — родная сестра Танганьики, и вполне возможно представить себе такое исследование: «Ньяса и Байкал» — и продолжить его через Танганьику, через весь «ковш» Великих Африканских озер до озер и впадин Азии. Можно увязать воедино сложную жизнь Земли, еще более сложную жизнь человека, которая то ли в Азии, то ли в Африке начала свой путь по земному шару...

И. Забелин,

«Вокруг света» № 3, 1968